Статья к 90-летию Октябрьского переворота 1917 года
Кирилл Александров
СОВРЕМЕННАЯ РОССИЯ И ОПЫТ НАЦИОНАЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ


Почти 60 лет назад, в разрушенном минувшей войной Мюнхене замечательный и талантливый мыслитель Федор Августович Степун очень верно и в полноте своей выразил трагизм современной ему русской общественной мысли. К сожалению, мы живем в такое время, в которое слова Степуна сохраняют свое непреходящее значение: «Иногда от постоянного всматривания в тайну России, от постоянного занятия большевизмом в душе поднимается непреодолимая тоска и возникает соблазн ухода в искусство, философию, науку. Но соблазн быстро отступает. Уйти нам нельзя и некуда».

Математическая оценка демографических потерь понесенных народами России после Октябрьского переворота 1917 года на протяжении всего последующего советского периода заставляет содрогнуться любого здравомыслящего человека. В 1897 году первая всеобщая перепись населения Российской империи зафиксировала 126 млн. жителей, а к 1 января 1914 года эта цифра возросла до 166 млн. человек (без учета в показателях населения Великого княжества Финляндского). Существенно, что увеличение произошло преимущественно за счет русских (великороссов, белорусов и малороссов). За период с 1979 по 1989 годы численность населения Советского Союза тоже возросла: с 262,4 млн. до 286,7 млн. человек – но, в первую очередь, за счет азиатского населения (особенно туркмен, таджиков, узбеков и киргизов).

Однако по результатам демографических расчетов специалистов-ученых численность населения Российской империи, границы которой (без Финляндии) условно можно принять за границы СССР, к концу 1980-х годов должна была бы составить не менее 380 млн. человек (встречаются и более высокие цифры, но они менее доказуемы). Таким образом, убыль минимум 90 млн. человек, включая, разумеется, не родившихся, – главная историческая цена Октябрьского переворота и всех событий, за ним последовавших: самоистребительной Гражданской войны, разрушения большевиками сельскохозяйственного рынка в 1918–1920 годах и спровоцированного затем голода 1921–1922 годов, коллективизации и организованного сталинским Политбюро голода 1932–1933 годов, «ежовщины», Второй мировой войны и голода 1946–1947 годов, вызванного и засухой, и общей деградацией советского сельского хозяйства.

По всей логике страшная цифра должна заставить содрогнуться здравомыслящего человека в России.

Не заставляет.

Не заставляет – и в этом труднообъяснимом равнодушии не только нынешнего большинства населения Российской Федерации, но и значительной (едва ли не большей) части образованного общества, заключается и тайна, и трагизм ситуации, с которой мы подошли к 90-летию Октябрьской катастрофы. Заставляет вздрагивать не умопомрачительное количество жертв большевистского эксперимента, а легкость, с которой живет абсолютное большинство наших соотечественников, для которых жертв этих нет и не было. И объяснение столь горькому и парадоксальному состоянию заключается в словах безвестного ленинградского профессора математики, в годы войны попавшего в Германию и пытавшегося донести до старых русских эмигрантов, открывшуюся ему за годы «подсоветской» жизни истину: «Все эти ужасы большевизма, о которых здесь, в эмиграции, так много говорят и пишут, все эти ночные аресты, Лубянки и бесчисленные исправительно-трудовые лагеря, вся эта “Россия в концлагере”, миллионы погибших и нерожденных единиц населения, сокращение объемов грудной клетки и снижение роста каждого нового поколения, всё это физическое опустошение нации – ничто в сравнении с тем душевным опустошением, которое внесено в наш народ принудительным лицемерием».
Главный результат Октябрьского переворота заключается не в миллионных жертвах русского и других народов России и не в косвенных демографических потерях. А в том, что этим потерям люди сегодня не поражаются и не ужасаются, даже если соглашаются с тем, что озвученные цифры верны, а произведенные расчеты справедливы. За три четверти века большевики сделали ложь и лицемерие частью естественного, бытового существования и общества, и человека. Московская Патриархия прославила полторы тысячи Новомучеников, но ревностных почитателей лжестарца Григория Распутина-Новых в среде мирян гораздо больше, чем ревнителей памяти мужественного митрополита Кирилла (Смирнова), не разорвавшего с митрополитом Сергием (Старгородским) канонического общения, но гласно отказавшегося с ним сослужить. Именно за лицемерие в отношениях с государством.
Нет никакого сомнения в том, что нынешняя власть не только использует, но и содействует сохранению подобной духовной деградации российского общества, фактически призывая нас поставить знак равенства между митрополитом Кириллом (Смирновым) и его палачом, Генеральным комиссаром госбезопасности Николаем Ежовым. Примирение с прошлым, а по сути – культивируемое на государственном уровне безразличие к преступлениям большевиков – одна из важнейших основ внутренней политики, называемой «национальным единством». Сейчас мы не только отмечаем 90-летие большевистского переворота, но и 70-летие «ежовщины» – апогея сталинского террора. По последним, уточненным данным за период с октября 1936 года по декабрь 1938 года в СССР органами НКВД были репрессированы 1,5 млн. человек, из них более 650 тыс. расстреляны. 70 лет назад, каждый день, расстреливали невинных людей – это было прямое следствие захвата власти большевиками в России.
Есть ли сегодня в Российском государстве хоть малейшее поползновение к поминовению памяти сотен тысяч безвинно погибших?

Нет. Есть только государственная слепота и глухота от грохота праздничной имитации предвыборного процесса, спектакля и по форме, и по сути. В России для того, чтобы произнести слова истины, вновь нужно иметь гражданское мужество. Популярный в кругах православной интеллигенции игумен Пётр (Мещеринов) в своем открытом письме мужественно обличил и Церковь, и общество, и президента за полное равнодушие к страшному юбилею «ежовщины», назвав озвученное президентом желание избавиться от «комплекса вины» подростковой безответственностью. «Но еще ужаснее, – пишет игумен Пётр – Массовое истребление своего народа, которое было вовсе не у “других”, а у нас в стране. Всякое нормальное, непредвзятое нравственное чувство не может не рассудить, что убийства и издевательства над собственными детьми и родителями гораздо преступнее, чем жестокость, бесчеловечность и превышение меры насилия на войне. Массовый, искусственно вызванный голод в 20-х и 30-х годах. Уничтожение русского крестьянства. Непрестанные репрессии. ГУЛАГ. Депортация народов. Тоцкий полигон, на котором, под командованием маршала Жукова, испытывалось действие ядерного оружия над ничего не подозревающими регулярными воинскими частями». Какое административное давление сегодня испытывает мужественный автор этих строк…
Армения, забывшая османский геноцид 1915 года; Украина, равнодушная к «голодомору» 1933 года, Израиль, предавший собственный Холокост – так выглядит современная Россия. Это исторический факт. И никакие сравнительные показатели роста зарплат, а также количества купленных холодильников и автомобилей за последние годы не могут его исказить или дезавуировать. Да, мы стали есть больше колбасы и сыра, чем десять лет назад. Но не количеством съеденной колбасы и сыра измеряется степень духовного здоровья нации.

Обратимся вновь к открытому письму игумена Петра:

«Сегодня самый существенный урок 1937 года для нас, нынешних российских православных христиан, состоит в том, что мы не извлекли из него урока. Вместо того, чтобы быть “солью земли”, повести за собою общество в осознании нашей народной трагедии, в подлинном покаянии за нее и обновлении жизни, мы, наоборот, нередко ”подстраиваемся” под оправдывающие преступления и позор нашей истории общественные и властные настроения, развивая “идеологию ценностей”, в которых нет места Христу, Его правде, состраданию, уважению к людям… Складывается впечатление, что от некоторых современных православных отходит благодать Божия – уж больно мы склонны подменять ее земными выгодами и сиюминутной конъюнктурой. А это значит, что в будущем вовсе не исключен еще один 1937 год. Господь печется о Своей Церкви: но если ”соль” Церкви потеряет силу, то она будет больно и горько вразумляема от Бога: Увы, народ грешный, народ обремененный беззакониями, племя злодеев, сыны погибельные! Оставили Господа, презрели Святого Израилева, – повернулись назад. Во что вас бить еще, продолжающие свое упорство? (Ис. 1, 4–5)»

Что делать?! Какими средствами и способами остановить – нет, не вороватое разрушение здания Владимирского военного училища в Петербурге – но вот это сползание в абсолютное беспамятство, как проломить крепнущую день ото дня стену циничного равнодушия к трагедии собственной страны? К исторической цене Октябрьского переворота? К перспективе, проснуться утром и узнать о возвращении на Лубянскую площадь памятника «Железному Феликсу», принятом населением «с чувством полного и глубокого удовлетворения»?

У автора нет ответа на поставленные вопросы. Вероятно, их нет ни у кого в России, или почти ни у кого. Честное исполнение собственного предназначения звучит слишком непритязательно на фоне той трагедии, которую вновь переживает Россия, спустя 90 лет после национальной катастрофы. Можно зарабатывать деньги и хвалить «Единую Россию». Можно уйти в частную жизнь и наслаждаться «плодами» нефтегазовой экономики. Можно уйти на воспетую диссидентами московско-петербургскую кухню и утешаться рассуждением о том, что реставрация никогда не бывает полной, а также длинной.
Однако, как сказал Федор Степун, «уйти нам нельзя и некуда».

Актуальная и правильная мысль.